ГЛАВА X ФАНТАСТИЧЕСКАЯ НОЧЬ В ОДЕССЕ






Мне давно хотелось побывать в Одессе на сверхмалом марафонском пробеге «100 километров за 24 часа». Пробе этот (возможно, потому, что придумали его одессит представлялся мне эдаким романтическим предприятия см, отважиться на участие в котором могли только не­обычайно крепкие, закаленные люди — прекрасно трени­рованные, мускулистые, с суровыми лицами, обтянуты­ми дубленной на морозах и ветрах кожей.

Однако встреча с Гончаренко, его рассказы о Бер­лине и Сотннкове самым серьезным образом поколебали мои представления об участниках сверхмарафона и разожгли любопытство настолько, что я, наконец, отпра­вился в Одессу.

Первое, что я сделал в предстартовое утро 8 апре­ля,— разыскал Юлия Львовича Берлина. Вот тогда-то я и узнал во всех подробностях историю его приобщения к оздоровительному бегу. Но главным образом разговор шел о «Бризе». Клуб этот, как, кстати, клубы бега мно­гих других городов, начинает играть все более заметную роль в спортивно-массовой жизни Одессы. Занимаются в нем более 400 человек, и ряды членов из года в год растут. Клуб проводит множество пробегов, в том числе и новогодний, где участники стартуют 31 декабря в 23 часа 30 минут, а финишируют уже в новом году. И, конечно же, есть в этом пробеге свой Дед-Мороз и своя Снегурочка. Многие бегут в масках. Словом, полу­чается такой развеселый беговой карнавал, продолжи­тельностью в 10 километров, с хороводом вокруг памят­ника дюку Ришелье.

Каждое воскресенье члены клуба собираются вместе для совместной тренировки. Ждут этого дня как празд­ника. 12,5-километровая трасса тянется вдоль берега моря. Берлин показал мне ее, и я подумал, что это, на­верное, ни с чем не сравнимое удовольствие — нетороп­ливо бежать ранним утром босиком по твердо утрамбо­ванному морским накатом прохладному и влажному песку. Словно угадав мои мысли, Берлин сказал:

—    Знаете, многие у нас тут чуть ли не круглый год бегают босиком.

Мы шли с Берлиным по берегу, говорили о клубных вечерах, которые проводятся в каждое третье воскре­сенье месяца и собирают широкую аудиторию, говорили 0 людях, поправивших в результате занятий трусцой свое здоровье.

—    Завтра вы увидите многих из них,— заметил Бер­лин.

—    Неужели они справятся с дистанцией?!

—    Ни минуты не сомневаюсь. Для большинства из

них это уже не первый 100-километровый пробег. Я сам выйду на старт в четвертый раз...

На следующий день утром мне вручили нечто вроде сложенной вчетверо карты, в уголке которой значилось: «Схема трассы туристского перехода «100 км за 24 ча­са» по поясу Славы города-героя Одессы». В нарушение правил я еще получил и специальный значок (его выда­ют только на финише и исключительно тем, кто преодо­леет всю дистанцию). Так началась для меня в Одессе суббота 9 апреля и последовавшая за ней совершенно фантастическая ночь.                                                                         |

Впрочем, определение «фантастическая» может вы­звать у читателей улыбку: мол, знаем, вся эта фанта­стика не более как плод разыгравшегося воображения автора. Но представьте на минуту ночь. Безлунную и беззвездную. Непроглядную. Раздираемую сполохами костров и тревожным бледно-фиолетовым мерцанием) мигалок машин ГАИ. Представьте людей, упрямо бегу-| щих всю ночь напролет по шоссе — их фигуры вдруг воз­никают среди мрака в свете фар и вновь исчезают в кро-| мешной тьме. Представьте, наконец, просто расстоя­ние— 100 километров... И, если вы сможете все это* представить, возможно ваше воображение разыграется! точно так же, как разыгралось мое.                                                                         

Я понимаю — из этой самой кромешной тьмы выпльи вает малюсенькая закорючечка, эдакое сомненьице, во! просик: «А зачем и кому все это надо — и 100 километТ ров бега, и ночь?.. Хочется бежать долго, есть желание] потерпеть — беги классический марафон. Тоже немало- 42 километра 195 метров. И, наверное, ночью логичне спать. Если же приходится бодрствовать, бодрствуй одиночку — читай себе на здоровье книгу, делай что xof чешь, но не тревожь работников ГАИ, не мешай двиГ жению автотранспорта». Ну, и так далее.                                                                        

У Владимира Маяковского есть такие строки: «Ведй если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нуж-| но?» В преломлении к нашему событию эта сентенция может выглядеть примерно так: «Если люди выходят на старт 100-километровой дистанции — значит, им это] нужно». Кстати, в подтверждение данной сентенции го-] ворит тот факт, что популярность пробега (да, да, имен-] но пробега, а не туристского перехода) постоянно растет;] Если в первом —в 1974 году— участвовали 128 человек,! то к 1979 году число участников достигло 320 человек.

А затем произошел некий демографический взрыв—в !980 году на старт вышли 574 человека, в 1981-м — 728, в1982-м— 801, в 1983-м —848... Более того, 100 кило­метров теперь бегут в Кишиневе, Юрмале, Гукове. Уве­рен, в ближайшее время на карте страны появятся и но­вые точки.

Но и это не все. Множится число 100-километровых пробегов по примеру лыжных сверхмарафонов и во мно­гих странах мира, особенно в Англии, ФРГ, Италии, Швейцарии, Швеции, Финляндии... Существует и высшее мировое достижение — 6 часов 18 минут. Оно принадле­жит английскому бегуну Дональду Ричи. Вообще же спортивными считаются достижения, которые лежат в пределах десяти часов. В таком случае уже не остается места ходьбе. Приходится бежать, бежать, бежать...

Впрочем, я понимаю, что ссылки на строки Маяков­ского и на рост популярности сверхмарафона отнюдь не означают ответа на вопрос: «Зачем и кому все это на­до?» В таком случае остается смысл побродить в поис­ках истины вокруг данной темы еще. Зачем, например, бегут эти самые 100 километров — бесперспективные в настоящий момент (дистанция пока не олимпийская) — спортсмены? Так вот, к «сотне», как правило, обраща­ются те из них, кто по тем или иным причинам не сумел раскрыть себя в марафоне, но в душе все еще остается бойцом, жаждущим борьбы и побед. Это, кстати, вовсе не значит, что любой приличный марафонец, сменив завтра амплуа, сможет тут же стать «королем» сверхма­рафона. Здесь, помимо специальной физической и функ­циональной подготовки, нужно обладать и особым скла­дом психики. И еще очень важно умение в процессе бега постоянно и объективно, подобно счетно-вычисли­тельной машине, анализировать свои возможности и ре­сурсы сил.

Ну, а зачем это надо всем прочим — тем, кто не бо­рется за победу и преодолевает 100 километров за 11 — 14, а то и более часов?.. Простите, но для чего отваж­ные одиночки в утлых суденышках пересекают океаны, для чего, ежесекундно рискуя жизнью, люди штурмуют Эверест и идут на лыжах к Северному полюсу? Вопро­сы эти кажутся странными. Мы не спрашиваем: «Для чего?» Мы знаем — в поисках романтики, из желания заявить о себе, самоутвердиться, проверить на проч­ность свои физические возможности, свой характер...

Однако, согласитесь, паломничество к Северному полю­су и штурм Эвереста в силу многих обстоятельств не могут стать массовым явлением. Так почему бы не пред­положить, что для тех 848 человек, что вышли на старт одесского пробега, покорение 100-километрового марш­рута разнозначно достижению полюса планеты или вершины Эвереста. Да, да, вершины своего Эвереста. Личного.

Я ехал к старту в автобусе вместе с бризовцами. Берлин знакомил меня с членами клуба, отважившимися на участие в пробеге — таковых, кстати, набралось бо­лее 60 (!) человек —и по мере знакомства с ними блок­нот мой страница за страницей заполнялся фактами, каждый из которых мог бы лечь в основу одной из уди­вительных историй, рассказанных уже во множестве.

Валентина Круглова. Одесситка. Девочкой пережила в городе оккупацию. Отец погиб на фронте, мать сража­лась в одном из партизанских отрядов, укрывавшемся в знаменитых одесских катакомбах. Круглова пришла в «Бриз» четыре года назад. «Была я тогда ужасно тол­стой и неловкой,— вспоминала она,— при росте 165 сан­тиметров весила почти 90 килограммов и тут же задыха­лась, если приходилось чуть ускориться во время ходьбы».' Задыхалась... Эта стройная, по-спортивному подтянутая, миловидная женщина, способная сегодня пробежать 100 километров за 15 часов, когда-то задыхалась при ходьбе...                                                                        j

 

Несколько лет назад наладчик автоматических линий табачной фабрики Василий Корхов (сейчас ему 53 го­да) обратился в поликлинику по поводу обострения ра­дикулита. «Прихожу,— не без юмора рассказывал Кор­хов,— да нет, какое там прихожу — приползаю к докто­ру. Так это — по стеночке. Он меня посмотрел, послу­шал, говорит: «Что-то мне и сердце ваше не нравится». Направил на электрокардиограмму. И точно — хорошего] ничего она не показала... Навыписывали мне тогда кучу] рецептов, ну, а я подумал, подумал и взамен таблеток] решил заняться трусцой — слышал о ее пользе много.! Месяц бегал в квартире. Жена не выдержала, раскрича- i лась: «Ты ж выйди во двор, босяк! Сколько можно сту-1 чать по голове соседям?!» Вышел. И вот недавно попал на прием к тому самому врачу, который мою электро-1 кардиограмму смотрел,— справку нужно было получить для допуска к соревнованиям по марафону. Врач, ко­нечно« меня не узнал. Послушал, посмотрел и даже с какой-то завистью спрашивает: «И где вы только такое сердце взяли?..»

—    Василий Федорович, ты лучше товарищу коррес­понденту стихи почитай,— не без дружеской иронии предлагает кто-то из глубины автобуса.

—     Корхов у нас стихи сочинять стал,— поясняет Бер­лин.

—    А что? — весело признается Корхов.— И стал. На аккордеоне учусь играть. И характер мой, чувствую, из­менился. Злой я был. Особенно в ту пору, когда радику­лит скрутил. А сейчас вот на поэзию потянуло, на му­зыку. Бегу — слышу, как птицы поют. Прежде не слы­шал...

И промелькнуло передо мной знакомое лицо. Я при­метил его еще во время регистрации участников. Моло­дой человек, чуть не плача, умолял клубного врача Валентину Степановну Владову разрешить ему бе­жать.

—     Ну, зачем тебе это нужно,— увещевала упрямца Владова.— У тебя же язва. Ты едва из-под ножа ноги унес. Не торопись. Сначала окрепни.' Мышцы, кстати, подкачать нелишне...

Но молодой человек настаивал, и Владова в конце концов сдалась.

—     Кто это? — спросил я у нее.

—     Женя Гладун,— ответила Владова.— Прекрасный парень. Скромный, спокойный. 22 года. Настройщик му­зыкальных инструментов. У него была язва желудка. Врачи склонялись к одному — надо оперировать. А он вот занялся бегом. Не могу вам ничего объяснить, но язва сейчас его не тревожит. Есть он стал все, не при­держиваясь никакой диеты. Верит, что вылечил его дли­тельный бег. Поэтому, когда речь заходит о каких-то ограничениях в занятиях, упрям — нет сил. Как ни от­говаривала его от участия в пробеге—100 километ­ров— это ведь не только физическое напряжение, но и огромное нервное,— ничего не получилось. Да вы сами видели.

Вас, наверное, интересует вопрос: пробежал ли Гла­дун дистанцию? Пробежал. И с превосходным време­нем— за 10 часов 23 минуты. Несколько месяцев спу­стя я встретил его вновь — на московском международ­ном марафоне Мира. Он показал результат лучше трех

часов. Вполне спортивный результат. О язве мы уже не говорили.                                                                        

Да, интересный народ собрался в автобусе... Я по­знакомился с 44-летним инженером Людмилой Поддуб- няк, которая пришла в клуб в столь плохом физическом состоянии, что не могла пробежать и нескольких ме?ров— поначалу только ходила. Сейчас она готовилась к стар­ту в сверхмарафоне в седьмой раз. И с медицинской се­строй Тамарой Бубновой, страдавшей прежде — читай, до занятия бегом — вегето-сосудистой дистонией. «Сколь­ко ей лет,— думал я,— 35, 40?..» Выяснилось — 52... Я познакомился с 43-летним Леонидом Талисом, мате­матиком, и его 18-летним сыном Михаилом — в недале­ком прошлом, по признанию отца, толстым и неуклю­жим мальчиком. И с 37-летним инженером Леонидом Бендерским, который приступал к занятиям под давле­нием диагноза: аритмия сердца. Мне представили 32-лет­него переводчика Виталия Дмитриева — в каком-то роде товарища Гладуна по несчастью и счастью: тоже была язва, тоже забыл о ней. Я познакомился с 63-летним Иваном Дмитриевичем Макаровым, одолевшим 100-ки­лометровую трассу за 10 часов 26 минут. В 1952 году он перенес грипп с последовавшим тяжелым осложнением, которое вызвало нарушение функции вестибулярного аппарата. Приговор врачей был суров — на полное вы­здоровление надежды почти нет. Но Макаров не сдался. Ежедневно — часовая зарядка, длительный бег в любую погоду, купание круглый год. И, представьте, здоровье вернулось. В 1975 году Макаров впервые вышел на старт сверхмарафона. На преодоление его он затратил тогда 16 часов 40 минут... Да, я познакомился в том ав-' тобусе со многими людьми. Большинство из них несколь­ко лет назад на первых своих занятиях с трудом пробе­гали несколько десятков метров. В субботу 9 апреля 1983 года все они отправились на штурм 100-километ­ровой дистанции — своего Эвереста. И все достигли вер­шины.

Та суббота, и та фантастическая ночь... Нет, я не в силах удержаться, чтобы не рассказать еще одну исто­рию, в реальность которой так же трудно поверить, как и в историю Макарова. На дистанции, уже в сумерках, я увидел человека, который бежал в штурмовке и в брюках и почему-то с палочкой в руках. «Штурмовка и брюки — куда ни шло,— ломал я голову,— но зачем ему

палочка?» Заглянул в судейскую карточку, соответст­вующую номеру. Прочитал: Мощук Павел Лукич, 47 лет. работает на заводе сварщиком. Никаких допол­нительных сведений. Но вот что я в конце концов знал. Четыре года назад врачи предложили Мощуку оформить инвалидность. Причина — жесточайший остео­хондроз и сердечная недостаточность. От болей он не спал ночами. Просыпался и ходил по комнате. Три-че- тыре месяца в году бюллетенил. Регулярно ездил в са­натории. Все тщетно. Начал читать литературу — меди­цинскую, спортивную. И пришел к выводу, что спасение в одном — в движении. Стал много ходить. Естественно, опирался на палочку — иначе не мог. Через некоторое время почувствовал облегчение. Осторожно побежал. Все так же —с палочкой. В 1980 году впервые вышел на старт сверхмарафона. Полгода не обращался в по­ликлинику. А когда, наконец, заявился к лечащему вра­чу, та, удивляясь наступившим переменам, осмотрела его и сказала: «Ты сам себя лечишь, Павел. И получа­ется у тебя лучше, чем у нас». Нет, тогда еще Мощук не был здоров. Но он стоял на верном пути и твердо знал, что нужно делать,— планомерно увеличивать ежеднев­ную порцию бега, наращивать годовой километраж. В 1982 году он, например, пробежал 2500 километров. Не знаю, каковым оказался объем в следующем году. Но после 100-километрового пробега я, как и Гладуна, встретил Мощука в Москве — на марафоне Мира. Па­лочку он на сей раз оставил дома. Поговорить особо не удалось — сразу же после финиша мой герой уезжал в аэропорт. На прощание сказал:

—    Знаете, что теперь главное?

И сам же ответил:

—    То, что я работаю в полную силу. Ни одного дня в течение года не бюллетенил...

Эти слова принадлежат человеку, которому четыре года назад предлагалось оформить инвалидность!

 

Та суббота, и та фантастическая ночь... Что мне за­помнилось в ней? Прежде всего люди, нашедшие в себе мужество, благодаря занятиям бегом, вернуться к пол­ноценной трудовой жизни. Мне запомнился их упрямый бег — бег ради жизни. И запомнился бег победителя — преподавателя биологии и пения из Терскола Виталия Ковеля. Не бег, а ночной полет. Вдохновение, которое стремительно вело Ковеля все вперед и вперед, посте­пенно передалось всем и даже сопровождавшим лидера работникам ГАИ. Из динамика их машины неслось в ночь: |

—    Водители, ша! Стоять! Этот парень бежит на ре­корд. Поможем ему!

И встречные машины вставали, а те, что следовали за Ковелем, не решались обгонять, дабы не поднимать пыль. Ночная дорога вокруг Одессы была неимоверно тяжелой: подъемы, спуски, участки, засыпанные острой щебенкой, глубокие выбоины... Рекорда не получилось, хотя Ковель и показал самый высокий в стране резуль­тат за всю историю 100-километровых пробегов — 6 ча­сов 26 минут 26 секунд. Среди многих вопросов, обра­щенных к нему на финише, был и такой:

—     Ваше мнение о трассе?

Не знаю, на что рассчитывал вопрошающий, был ли какой затаенный смысл в его любопытстве и в какой мере удовлетворил его Ковель. Но, сочинив улыбку на усталом лице и словно сбросив эту усталость, он вдруг спросил:

—     А что писали по этому поводу Ильф и Петров?

Все вокруг напряженно и стыдливо задумались: не

знать в Одессе, что по тому или иному поводу писали] Ильф и Петров, предосудительно. Торжествуя, Ковел продолжил:

—    Они писали: улучшайте дороги... Улучшайте до­роги, одесситы!          j

—    Неплохая хохма, чтоб я так жил! — всхлипнул! от восторга кто-то рядом.—Пробежать ради такой шут-' ки 100 километров?! Я бы не смог.

Одесса уже просыпалась. Брезжил рассвет. Трудная] ночь осталась позади. Я думал и чувствовал, что мои] бризовцы в этот момент приободрились и уверились в том, что достигнут финиша. «Люди должны,—думал] я,— время от времени покорять Эверест. Даже, если в" каждом случае он —свой. Личный».